Неточные совпадения
— Вам следует подать объявление в полицию, — с самым деловым видом отвечал Порфирий, — о том-с, что, известившись о таком-то происшествии, то есть об этом убийстве, — вы просите, в свою очередь, уведомить
следователя, которому поручено
дело, что такие-то вещи принадлежат вам и что вы желаете их выкупить… или там… да вам, впрочем, напишут.
— Так вот-с, — тихо журчавшим мягким басом говорил
следователь, — обеспокоил я вас, почтенный Клим Иванович, по
делу о таинственном убийстве клиентки вашей…
— А — как же? Одиннадцать человек. Солдат арестовал военный
следователь, установив, что они способствовали грабежу. Знаете: бабы,
дело — ночное и так далее. Н-да. Воровство, всех форм, весьма процветает. Воровство и мошенничество.
Все это самое и весь разговор наш предыдущий с вами-с, накануне того
дня вечером у ворот-с, как я вам тогда мой страх сообщил и про погреб-с, — все это я в подробности открыл господину доктору Герценштубе и
следователю Николаю Парфеновичу, и все они в протокол записали-с.
— Ночью пир горой. Э, черт, господа, кончайте скорей. Застрелиться я хотел наверно, вот тут недалеко, за околицей, и распорядился бы с собою часов в пять утра, а в кармане бумажку приготовил, у Перхотина написал, когда пистолет зарядил. Вот она бумажка, читайте. Не для вас рассказываю! — прибавил он вдруг презрительно. Он выбросил им на стол бумажку из жилетного своего кармана;
следователи прочли с любопытством и, как водится, приобщили к
делу.
Безучастная строгость устремленных пристально на него, во время рассказа, взглядов
следователя и особенно прокурора смутила его наконец довольно сильно: «Этот мальчик Николай Парфенович, с которым я еще всего только несколько
дней тому говорил глупости про женщин, и этот больной прокурор не стоят того, чтоб я им это рассказывал, — грустно мелькнуло у него в уме, — позор!
Когда подписан был протокол, Николай Парфенович торжественно обратился к обвиняемому и прочел ему «Постановление», гласившее, что такого-то года и такого-то
дня, там-то, судебный
следователь такого-то окружного суда, допросив такого-то (то есть Митю) в качестве обвиняемого в том-то и в том-то (все вины были тщательно прописаны) и принимая во внимание, что обвиняемый, не признавая себя виновным во взводимых на него преступлениях, ничего в оправдание свое не представил, а между тем свидетели (такие-то) и обстоятельства (такие-то) его вполне уличают, руководствуясь такими-то и такими-то статьями «Уложения о наказаниях» и т. д., постановил: для пресечения такому-то (Мите) способов уклониться от следствия и суда, заключить его в такой-то тюремный замок, о чем обвиняемому объявить, а копию сего постановления товарищу прокурора сообщить и т. д., и т. д.
Перейдя к рассказу о Хохлаковой, даже вновь развеселился и даже хотел было рассказать об этой барыньке особый недавний анекдотик, не подходящий к
делу, но
следователь остановил его и вежливо предложил перейти «к более существенному».
А когда
следователь по особо важным
делам В. Ф. Кейзер спросил Рудникова...
Следователь был огорошен, потому что хоть начинай
дело снова.
Следователь Куковин был очень непредставительный мужчина, обремененный многочисленным семейством и живший отшельником. Он, кажется, ничего не знал, кроме своих
дел.
— Как же вы можете говорить так уверенно? — удивлялся
следователь. — Во всяком случае,
дело совершенно темное.
Нагибинское
дело остановилось в неопределенном положении. За недостатком улик был выпущен и Полуянов. Выпущенный раньше Лиодор несколько раз являлся к
следователю с новыми показаниями, и его опять сажали в острог, пока не оказывалось, что все это ложь. Все внимание
следователя сосредоточивалось теперь именно на Лиодоре, который казался ему то психически ненормальным человеком, то отчаянным разбойником, смеявшимся над ним в глаза. В последний раз Лиодора к
следователю отправил сам Харитон Артемьич.
В одно прекрасное утро Полуянов признался
следователю, что больше половины привлеченных к
делу лиц оговорил по злобе.
С тщательностью судебного
следователя он приводит в качестве обвинительных документов все назначения и рецепты врачей и тем самым, помимо своей воли, наглядно удостоверяет для всякого, понимающего
дело, совершенную правильность всех назначений.
Как видно из самого же описания г-на Белякова, случай был очень тяжелый, и такого конца можно было ждать каждую минуту; но г. Беляков, ничего не понимая в
деле, утверждает, что оператор просто-напросто «зарезал» его сына [По жалобе отца тело ребенка было вырыто из могилы и вскрыто в присутствии
следователя и четырех экспертов; оказалось, что ребенок умер от задушения дифтеритными пленками, а операция была произведена безукоризненно.].
От Ольги же Петровны она узнала все ее интересующее, все подробности, всюду разглашенного предварительного следствия по
делу об отравлении княгини ее племянницей, до показания Николая Леопольдовича у судебного
следователя включительно.
Наконец
день допроса настал. Николай Леопольдович совершенно больной поехал в окружной суд, в здании которого помещаются и камеры
следователей. В приемной комнате, в третьем этаже, с мозаичным полом и скамейками по стенам, ему пришлось дожидаться недолго. Его попросили в камеру, помещающуюся в так называемом «прокурорском» коридоре.
Разноречивые показания князя Шестова и Зыковой, то клеймивших Гиршфельда и восхвалявших барона Розена, то дававших совершенно противоположные объяснения, возводившие Николая Леопольдовича на недосягаемый пьедестал высокой честности и неподкупности и смешивавшиеся с грязью Адольфа Адольфовича, привели судебного
следователя к внутреннему несомненному убеждению в виновности оборотистого присяжного поверенного и побудили его отнестись к следствию по этому запутанному
делу с удвоенной энергией и осторожностью.
Мысль о возможности ареста, хотя он и гнал ее от себя, гвоздем сидела в его голове. Он поэтому-то принимал меры и оставил в доме только пять тысяч на расходы. С приближением
дня явки к
следователю возбужденное состояние Гиршфельда дошло до maximum'a. Ему стыдно было сознаться даже себе: он трусил. Еврейская кровь сказывалась.
Гиршфельд горячо, между тем, принялся за свое
дело, стал писать
следователю обширные заявления, указывал новых свидетелей, просил о передопросе уже допрошенных, давал подробные показания.
Она оказалась врученною ему помощником пристава повесткой судебного
следователя по важнейшим
делам гор. Петербурга о явке через несколько
дней для допроса в качестве обвиняемого по 1681 и 1688 статьям уложения о наказаниях.
— Ничуть! В виду почти постоянного запустения в этой гостинице, попасться во время совершения самого
дела нет ни малейшей вероятности. Когда же на другой
день в запертом номере найдут княгиню отравившуюся в постеле, с ключом от номера под подушкой, то не может быть никакого сомнения, что все
следователи мира признают самоубийство. Будет даже и причина — это растрата ею опекунских денег.
Карамышев, Новский и Голь прибыли туда почти следом за становым приставом, оставившим усадьбу лишь накануне утром. Совершены были обычные формальности, и акт о самоубийстве обвиняемого в умышленном отравлении князя Александра Павловича Шестова, т-ского мещанина Якова Петрова Быстрова был приобщен
следователем к
делу, следствие по которому местным производством было окончено.
Через несколько
дней по приезде в Сушкино, жалоба была изготовлена и полетела по почте в Петербург на имя Прокурора Окружного Суда. Недели через две Дмитрий Вячеславович, как ни в чем ни бывало, явился к Николаю Леопольдовичу и поселился в его квартире, где продолжал скрываться от розысков, опеки и судебного
следователя и Александр Александрович Князев.
Дела банка перешли в ведение судебного
следователя и прокурорского надзора или, по выражению защитника одного из подсудимых по этому
делу и из директоров банка еврея Ландау — присяжного поверенного Куперника, «кончилось
дело банка, началось банковое
дело».
В
деле исправления должности
следователя ей помогала и старшая дочь Леночка, угреватая девица лет двадцати трех.
При получении известия об аресте мужа с Стефанией Павловной сделалась истерика. Ее снесли в спальню, а за ней последовала и Агнесса Михайловна. Шестов было подошел к Арефьеву и стал выражать удивление по поводу случившегося и порицание действий
следователя, но поставленный в тупик таким оборотом
дела, и крайне взволнованный судьбой своего патрона. Николай Николаевич резко оборвал его.
В ней подробно рассказывались оба
дела, скандал, учиненный Гиршфельдом в камере
следователя, и наконец его арест.
Вскоре по приезде, княжны Маргарита и Лидия Дмитриевны были вызваны повестками к
следователю для допроса, в качестве свидетельниц по
делу об отравлении князя Александра Павловича Шестова.
Оставалось, по мнению товарища прокурора, разделенному и
следователем, допросить княжен Маргариту и Лидию Дмитриевну Шестовых, для чего Карамышев, по совету Невского, и препроводил
дело при представлении на распоряжение прокурора т-ского окружного суда. Таким образом, князь Александр Павлович Шестов был признан жертвою гнусного преступления.
Вызванный к
следователю, Николай Леопольдович объяснил, что по
делу об отравлении князя Александра Павловича он ничего не знает, так как, если припомнит и сам г.
следователь, он был во время совершения княжной преступления в Т., где провел два
дня, и прибыл в Шестово, когда князь уже лежал мертвый в кабинете. Относительно отравления княгини он также не может показать ничего, так как приехал из Москвы вечером, когда она уже лежала на столе.
Князь Владимир и Агнесса Михайловна, на самом
деле и после примирения с Николаем Леопольдовичем, несмотря на то, что получали как от него, так и от Стефании Павловны хотя и небольшие, но довольно частые подачки, несколько раз снова перебегали на сторону барона Розена и по его наущению являлись к
следователю и давали показания против Гиршфельда.
Московский совет присяжных поверенных, получив официальное уведомление об аресте одного из членов корпорации, снесся с петербургским судебным
следователем, прося доставив ему краткие сведения по
делу Гиршфельда и, получив и рассмотрев их, исключил присяжного поверенного Николая Леопольдовича Гиршфельда из сословия.
На другой
день, немного оправившись, Стефания Павловна вместе с Зыковой отправились к
следователю. Михайловна, конечно, к нему не входила. В просьбе разрешить свидание с мужем судебный
следователь отказал.
По обвинению в пособничестве Гиршфельду привлечен был к следствию и Николай Николаевич Арефьев. Судебный
следователь арестовал и его, но через несколько
дней освободить, отдав на поруки представленному Арефьевым поручителю.
Упорное настойчивое уверение в неимении никаких средств, о чем он несколько раз повторял в своих заявлениях и показаниях
следователю, Гиршфельд считал лучшим доказательством своей правоты при обвинении в корыстном незаконном ведении им миллионных
дел.
У судебного
следователя по важнейшим
делам гор.
Неведомый уехавший в Москву, был допрошен через местного судебного
следователя. Князь Шестов и Зыкова были вызваны тоже в качестве свидетелей по
делу Луганского и были всецело на стороне Николая Леопольдовича.
— Принужден согласиться, что
дело принимает другую окраску, благодаря счастливой случайности, — нахмурился
следователь.
Он называется так потому, что в нем находятся камеры прокурора и его товарищей и только две камеры
следователей по важнейшим
делам.
— Будет, мой друг, к обеду, непременно будет. И Нонночка с мужем — все вместе приедут. Чай, ты уж слышал: ведь я дочку-то замуж выдала! а какой человек… преотличнейший! В
следователях служит у нас в уезде, на
днях целую шайку подмётчиков изловил! Вот радость-то будет! Ах, ты родной мой, родной!
Я в азарте кричу: «Вот, говорю, я мешок монастырский украл, отдал ему, а он отпирается!..»
Дело, значит, повели уголовное: так, выходит, я церковный; ну и наши там
следователи уписали было меня порядочно, да настоятель, по счастью моему, в те поры был в монастыре, — старец добрый и кроткий, призывает меня к себе.
— Ну, Иларион Ардальонович, — сказал он, входя к Захаревскому, — я сейчас со следствия; во-первых, это — святейшее и величайшее
дело.
Следователь важнее попа для народа: уполномоченный правом государства, он входит в дом к человеку, делает у него обыск, требует ответов от его совести, это черт знает что такое!
Кстати ждали
следователя по
делу о повесившейся Домнушке, которую приходилось «потрошить» ему же.
Вместо нескольких
дней доктор зажился целых две недели, потому что задержал
следователь, приехавший производить следствие по
делу Домнушки.
Помню такой случай: из конторы богатой фирмы Бордевиль украли двадцатипудовый несгораемый шкаф с большими деньгами. Кража, выходящая из ряда обыкновенных: взломали двери и увезли шкаф из Столешникова переулка — самого людного места — в августе месяце среди белого
дня. Полицию поставили на ноги, сыскнушка разослала агентов повсюду,
дело вел знаменитый в то время
следователь по особо важным
делам Кейзер, который впоследствии вел расследование событий Ходынки, где нам пришлось опять с ним встретиться.
То ли
дело сидеть себе дома, пообедать в приятном обществе и, закурив отличную сигару, беседовать «разумно» с приятелями о предметах, вызывающих на размышление, — хоть бы о том, как трудны бывают обязанности
следователя!
Деятельность моя была самая разнообразная. Был я и
следователем, был и судьею; имел, стало быть,
дело и с живым материялом, и с мертвою буквою, но и в том и в другом случае всегда оставался верен самому себе или, лучше сказать, идее долга, которой я сделал себя служителем.
Разумеется, оно далеко не может сравниваться ни с положением фельдмаршала во время военной кампании, ни даже с положением гарнизонного прапорщика во время осады Севастополя; но личный взгляд
следователя может придать всякому мало-мальски важному
делу интерес, не изъятый своего рода тревожных ощущений.